MENU
Главная » Статьи » Поляков М.П.

Главное противоречие уголовного судопроизводства как источник ограничений в уголовно-процессуальном праве

Когда-то очень давно великий философ и математик Архимед глубокомысленно изрек: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». Ключевым моментом в этом замечательном афоризме мы, в отличие от прочих почитателей гения выдающегося эллина, видим не столько амбициозную дерзость мыслителя, сколько важнейший методологический принцип, согласно которому всякий переворот (или, мягче говоря, преобразование) должен иметь свою твердую точку опоры — свое незыблемое основание. Требуя для своего инженерного волшебства точку опоры, Архимед тем самым подчерки-вал, что всем его незаурядным достижениям в области механики — грош цена, если не на что опереть систему рычагов и блоков.
Образ гипотетической архимедовой конструкции вдохновил нас на определенные размышления, связанные с перманентными поворотами и разворотами в области современного уголовного судопроизводства. Последнее тоже можно образно представить в виде длинного, многоступенчатого, многостадийного рычага, с помощью которого пытаются сдвинуть вечные проблемы, связанные с преступлением и наказанием. Этот «рычаг» постоянно совершенствуют: то усложняют, то упрощают; то удлиняют, то укорачивают. Однако проблемы, которые пытаются «перевернуть» с помощью уголовно-процессуальной конструкции, не исчезают; они лишь трансформируются в новые сложности и недоразумения.
И афоризм Архимеда дает нам своеобразную подсказку, отчего так происходит. Оттого, что нет должной точки опоры, позволяющей эффективно переформатировать уголовное судопроизводство в соответствии с установкой на достижение его подлинной цели.
Уголовное судопроизводство всех времен и народов ищет эту точку опоры, и, казалось бы, порой находит: то в иррациональности Бога, дарующего через судебный ритуал высшую справедливость; то в рациональности человека, которому эволюция презентовала умение проникать умом в глубь вещей. «Человеческое» и «божественное»: в поисках эффективной процедурной формы человечество постоянно мечется между этими опорами, поскольку новые массивные задачи, встающие перед судопроизводством, неминуемо вдавливают эти опоры в зыбкую почву нашего противоречивого и парадоксального бытия.
Диалектическая противоречивость мира порождает странную ситуацию, в которой ключевой точкой опоры для развития и преобразования уголовного судопроизводства выступает не что-то твердое и незыблемое, не извечный методологический гранит, а всего лишь «песчаная подушка» главного противоречия уголовного процесса — противоречия между объективной природой цели уголовного процесса и субъективной природой процессуальных средств её достижения. Именно это противоречие является генератором развития уголовного судопроизводства, но оно же выступает и неиссякаемым источником всевозможных ограничений в уголовно-процессуальном праве.
Из данного противоречия вырастает и центральная методологическая формула уголовно-процессуального права: «Разрешено лишь то, что разрешено законом». Нетрудно заметить, что эта формула является формулой правовых ограничений, поскольку она недвусмысленно ограничивает свободу субъектов уголовно-процессуальной деятельности, предписывает им строго определенный путь к цели, заданный нормами права. Подтверждений присутствия этой ограничительной установки в законе великое множество. Их можно обнаружить уже в первой статье, которой открывается УПК РФ. Эта статья начинается словами: «Порядок уголовного судопроизводства на территории Российской Федерации устанавливается настоящим Кодексом, основанным на Конституции Российской Федерации».
Это, так сказать, общее ограничение процессуальной свободы субъектов уголовного процесса. Но немало в законе и частных ограничений. В качестве примера можно привести ограничения, касающиеся познавательных инструментов (тем самых субъективных средств, о которых говорится в главном противоречии). Весьма любопытной в этом смысле представляется статья 75 УПК РФ «Недопустимые доказательства».
Приведем текст этой статьи целиком, поскольку это необходимо для обоснования нашей позиции
«1. Доказательства, полученные с нарушением требований настоящего Кодекса, являются недопустимыми. Недопустимые доказательства не имеют юридической силы и не могут быть положены в основу обвинения, а также использоваться для доказывания любого из обстоятельств, предусмотренных статьей 73 настоящего Кодекса.
2. К недопустимым доказательствам относятся:
1) показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде;
2) показания потерпевшего, свидетеля, основанные на догадке, предположении, слухе, а также показания свидетеля, который не может указать источник своей осведомленности;
2.1) предметы, документы или сведения, входящие в производство адвоката по делам его доверителей, полученные в ходе оперативно-розыскных мероприятий или следственных действий, за исключением предметов и документов, указанных в части первой статьи 81 настоящего Кодекса;
3) иные доказательства, полученные с нарушением требований настоящего Кодекса».
Сама лексика этой статьи выдает присутствующую здесь ограничительную логику, причем логику весьма противоречивая. Особенно заметно это проявляется в части второй рассматриваемой статьи. Так, если в пунктах 2 и 3 части 2 статьи 75 УПК РФ рациональные основания правовых ограничений понятны, то пункт 1 вызывает легкое умственное замешательство. Сразу же возникает вопрос, на чем основывается это требование, на каких рациональных посылках (а посылки должны быть, на наш взгляд, именно рациональными, поскольку речь идет о доказательствах).
В этом ограничивающем доказательственную информацию положении, содержатся как минимум, две идеи, которые противоречат общей логике центральной формулы уголовного судопроизводства («Разрешено лишь то, что разрешено законом»). Исходя из этой нормы, получается, что юридическая сила законно добытых доказательств, соответствующих всем требованиям, ставится в зависимость от воли и настроения обвиняемого, от его, чем (и кем) угодно мотивированного, решения подтвердить или не подтвердить эти показания.
И здесь уместен традиционный юридический вопрос: кому это выгодно. На первый взгляд, получатель выгоды предельно понятен — это обвиняемый, таким образом манипулирующий стороной обвинения. Однако, по нашим размышлениям, ключевой темой для понимания этого ограничения служит не столько интерес обвиняемого, сколько интерес адвокатской корпорации, которая через подобные «нелепые» положения пытается внедрить принцип всеобъемлющей состязательности на этап досудебного производства, который (принцип) в свою очередь обеспечит потенциальную загруженность представителей адвокатской профессии работой. И данный подход вполне срабатывает, поскольку во избежание таких отказов обвиняемого в суде защитник на стадии предварительного расследования ему (обвиняемому) просто навязывается органом расследования.
Но в критикуемом нами положении скрыт еще один парадокс, выражающийся в определенной нестыковке его с другими правовыми ограничениями. Так, знаменитая презумпция невиновности предполагает, что обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность. Однако сама идея необходимости подтверждения обвиняемым показаний, данных на предварительном следствии, в суде, является отчасти абсурдной. Согласно важнейшему общему условию судебного разбирательства доказательства должны исследоваться судом непосредственно в ходе судебного заседания. Именно непосредственно исследоваться. Поэтому задача суда заключается не в том, чтобы услышать подтверждение показаний, данных на этапе досудебного производства, а в том, чтобы лично воспринять по сути новые показания обвиняемого по важнейшим вопросам, которые были ранее исследованы и следователем. Неподтверждение ранее данных показаний обвиняемого, равно как и отказ от них — это всего лишь повод для генерации сомнений, которые согласно той же статье 14 УПК РФ должны толковаться в пользу обвиняемого.
Согласно же статье 75 УПК РФ — эти сомнения вводятся в непременное условие отказа доказательствам в юридической силе. Представляется, что подобное ограничение в уголовно-процессуальном праве неразумно. Оно опирается не на рациональные основания, а на корпоративные интересы адвокатского сообщества. Благосклонность законодателя к этому сообществу в последние годы просматривается очень четко. Это выражается опять же через систему законодательных ограничений, которые прописаны и в пункте 2.1 части 2 статьи 75 УПК РФ (это нововведение 2017 г.)
Мы не против того, чтобы представители адвокатского корпуса охранялись в уголовном процессе особыми правовыми ограничениями. Мы против того, чтобы эта благая идея не прорастала неразумны-ми ограничениями других субъектов, в частности участников, ведущих уголовное судопроизводство на досудебном этапе.
Подобное негативное отношение мы высказываем и к другим неразумным ограничениям, коих в нашем УПК можно встретить изрядное количество. Так сложилось, что разрешенные методы, как нами уже показано, уточняются системой иных ограничений, которые нередко являются лишь прологом к ограничениям следующего уровня. Не случайно в поле юридического юмора появилась шуточная формула «русской системы права», которая, в отличие от английской, представленной формулировкой «Разрешено то, что не запрещено законом», выражается формулой «Запрещено то, что разрешено». В качестве нешуточного воплощения этой несерьезной формулы можно привести статью 89 в УПК РФ, которая буквально опирается на слово «запрещается»: «В процессе доказывания запрещается использование результатов оперативно-розыскной деятельности, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам настоящим Кодексом».
Но корни всех этих неразумных ограничений следует искать в главном противоречии уголовного процесса. Данное противоречие порождено не уголовно-процессуальным правом. Право лишь отражает его присутствие. В силу определенных закономерностей это противоречие существует объективно. И в силу этих же закономерностей цель уголовного процесса должна быть именно объективной. А такой она может быть только в том случае, если целью признается установление объективной истины по уголовному делу. Все прочие трактовки цели уголовного процесса, ее приземленные нормативные интерпретации через назначение уголовного судопроизводства — есть не что иное, как попытка субъективного ограничения объективной цели уголовного процесса, попытки преодоления противоречия путем отказа от цели. Но при подобном подходе утрачивается и сам смысл уголовного процесса.
Исторически так сложилось, что цель уголовного процесса лежит именно в поле объективности, поскольку именно в этом же поле обитает и источник справедливости. Уголовно-процессуальная форма лишь предлагает способ, путь к этой справедливости. И главная (почти волшебная) задача уголовно-процессуального инструментария — превратить результаты субъективных действий участников процесса в предпосылки достижения объективной цели.
Отечественный уголовный процесс всегда стремился к установлению правды. Этой идеей были вдохновлены и «революционеры» великой Судебной реформы 1864 года. Эта же идея двигала науку советского уголовного процесса. Однако в наше время появилась оппозиция этой идее, этой устремленности. Объективную истину, как богиню уголовного процесса, как его движущую силу, пытаются закопать под ворохом псевдофилософских разговоров о плюрализме истин. Не диалектику, а софистику идеология «неистинного» уголовного процесса ставит сегодня во главу угла уголовно-процессуального целеполагания. Цель уголовного процесса превращается не в отыскание истины, а в игру, в эквилибристику доказательствами.
Мы вовсе не пытаемся очернить сторонников этой позиции. В их рассуждениях есть немало здоровых и красивых доводов. Но, будучи представителем Нижегородской (томинской) школы процессуалистов, автор не может не помнить ее девиз: «Не идите по следам древних, но ищите то, что искали они». А искали древние путь к истине и правде. И ни один исторический и географический тип уголовного процесса не уклонялся от этой задачи. Это только современные интерпретаторы типологии пытаются выставить дело таким образом, что уголовный процесс истина никогда особо и не интересовала. Вместе с тем, дело не только в интерпретаторах истории. Современный УПК РФ все еще пытается всячески увернуться от этой задачи, причем не только на уровне цели, но и на уровне средств.
Мы полагаем, что все законодательные ограничения, которыми пытаются сковать исконную объективную цель уголовного судопроизводства, следует отнести к разряду неразумных ограничений. Начало «разумности», все более проникающее в отечественное уголовно-процессуальное законодательство, должно распространяться и на ограничения, которые вызваны потребностью снижения издержек субъективности уголовно-процессуальных средств достижения объективной истины.
Дело в том, что в основе современного уголовного судопроизводства лежит парадокс субъективности. С одной стороны, в сам метод уголовного процесса проводится древнее изречение Протагора «Человек есть мера всех вещей». Именно человек разумный и становится главной точкой опоры в уголовном процессе. Точнее, не становится, а должен был стать. Раньше уголовный процесс опирался на религиозную идеологию, и опора эта казалась достаточно прочной. Но исключение этой опоры и замена ее «гуманитарной идеологией», в центр которой помещался «человек поумневший и научившийся умозаключать», не дали в итоге уголовному процессу твердой почвы. Ведь именно человек с его непредсказуемой субъективностью и не годился на роль этой опоры в силу его опять же человеческих качеств.
И тогда уголовный процесс попытался найти точку опоры в самом методе — «рычаг попытался опереться сам на себя». Проблема повышения объективности субъектов решалась различными способами. Один из этих способов — умножение субъектов уголовно-процессуальной деятельности, некое воплощение диалектического закона перехода количественных изменений в качественные. Этот подход породил идею коллегиальности и инстанционности. Из него же выросла и идея процессуального контроля. «Один ум хорошо, а два лучше» — в уголовном процессе эта формула обрела четкое методологическое воплощение.
Однако этого показалось недостаточно, поскольку эти идеи никогда не работали без «магической» точки опоры. И этой точкой как раз и стала идея суда. Идея суда — это не новоиспеченная идея. Это древнейший концепт, который возник, по нашему мнению, гораздо раньше самой идеи уголовного процесса. Сама идея судопроизводства появилась позже, как потребность процедурного выражения идеи суда.
Вот на эту архетипическую идею суда и пытается опереться современный уголовный процесс. Но, подчеркнем, что это именно «магическое» основание, некий идол, «небесная аксиома», суть которой предельно проста — суд есть сам по себе автономный источник истины. Причем суд сегодня, если присмотреться внимательно, уже не рассматривается как часть уголовно-процессуального метода. Фактически он располагается над методом. Все, что делается в суде, делается судом, все, что предваряется прилагательным «судебный», — заведомо рассматривается как источник истины и гарант справедливости.
Однако подобный подход есть не что иное, как директивная объективация субъективных средств. Суд — есть субъект уголовно-процессуальной деятельности. Именно субъект. Поэтому и он должен быть окружен системой разумных ограничений, а не выступать неразумным ограничителем познавательной инициативы других субъектов.
Таким образом, способы преодоления главного противоречия уголовного процесса пока не найдены, а потому современное уголовно-процессуальное право еще долго не избавится от неразумных ограничений.



Источник: http://Поляков М.П. Главное противоречие уголовного судопроизводства как источник ограничений в уголовно-процессуальном праве /
Категория: Поляков М.П. | Добавил: polmihpet (06.06.2018)
Просмотров: 96 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar